Дочь была белокурая, чрезвычайно белая, бледная, полная, чрезвычайно короткая девушка, с испуганным детским лицом и очень развитыми женскими формами. Отец Сергий остался на лавочке у входа. Когда проходила девушка и остановилась подле него и он благословил ее, он сам ужаснулся на себя, как он осмотрел ее тело. Она прошла, а он чувствовал себя ужаленным. По лицу ее он увидал, что она чувственна и слабоумна. Он встал и
вошел в келью. Она сидела на табурете, дожидаясь его.
Многие из «высших» даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу,
входя в келью со всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во все время свидания, тем более что здесь денег не полагалось, а была лишь любовь и милость с одной стороны, а с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного сердца.
Долго взад и вперед ходил по келье Семен Петрович. Это была та сама келья, где в прежнее время жила Фленушка. Сколько проказ тут бывало, сколько хохота и веселья, а теперь все стало могилой, с самих стен, казалось, веяло какой-то скукой. Порядочно-таки прошло времени, как
вошла в келью молодая, пригожая, но угрюмая и сумрачная белица. Ее никогда не видывал саратовец, бывая прежде в Комарове.
Неточные совпадения
Под эти слова
в келью вошли молодой Самоквасов с приказчиком Панкова, Семеном Петровичем.
И, поцеловав руку Манефы, тихо пошла вон из
кельи. Молча глядела игуменья на уходившую Фленушку, и когда через несколько минут
в келью вошла Юдифа, величавое лицо Манефы было бесстрастно. Душевного волнения ни малейших следов на нем не осталось.
—
В келью войдите. — И, увидя Устинью Московку, сказала: — Поставь самовар.
Разве самой тихими стопами, по тайности, сходить
в Елфимово да попросить тетку Егориху порчу заглазно снять, да страшно и подумать к ней
в келью войти…
Только что Манефа после молитвы и недолгого отдыха вышла из боковуши
в большую
келью, как
вошла к ней мать Таисея с аршинною кулебякой на подносе. Следом за ней приезжие гости Петр Степаныч Самоквасов да приказчик купца Панкова Семен Петрович
вошли.
Фленушка с Парашей
в келью вошли, Марья головщица за ними.
— Божия воля, — вяло отозвалась Параша, и вдруг глаза ее оживились. Тихохонько, легонькой походочкой
в келью вошел Василий Борисыч, следом за ним ввалилась мать уставщица.
Матери с белицами по своим местам разошлись, саратовца Василий Борисыч
в свою светлицу увел.
В келью с Манефой Аркадия да мать Таисея
вошли.
Переглядев бумажки, игумен заговорил было с паломником, назвал его и любезненьким и касатиком; но «касатик», не поднимая головы, махнул рукой, и среброкудрый Михаил побрел из
кельи на цыпочках, а
в сенях строго-настрого наказал отцу Спиридонию самому не
входить и никого не пускать
в гостиную
келью, не помешать бы Якиму Прохорычу.
Вошел он
в келью, отдал письмо
в руки самой Манефы — так было ему приказано, — получил от нее сколько-то денег и пошел на конный двор обедать.
Когда Фленушка
вошла в игуменьину
келью, Манефа сидела с письмом
в руках. Другое, распечатанное, лежало на столе.
Монастырь, куда они шли, был старинный и небогатый. Со всех сторон его окружала высокая, толстая каменная стена, с следами бойниц и с четырьмя башнями по углам. Огромные железные ворота, с изображением из жести двух архангелов, были почти всегда заперты и
входили в небольшую калиточку. Два храма, один с колокольней, а другой только церковь, стоявшие посредине монастырской площадки, были тоже старинной архитектуры. К стене примыкали небольшие и довольно ветхие
кельи для братии и другие прислуги.
Теперь они пошли к царице
в келью,
Туда
вошли Борис и патриарх
С толпой бояр.
Через какие-нибудь полчаса Варвара Ивановна
входила в настоятельскую
келью игуменьи Никитского монастыря матери Валентины. Та рассказала ей то же, что ее посланная, провела
в комнату, где лежала больная, и, отворив дверь, впустила графиню одну.
Но вот из двери коридора, ведущего на двор, выглянуло молодое личико и быстро скрылось. Во флигеле узнали о приближении матушки-игуменьи и
в нем сразу все стихло. Мать Досифея, со своей спутницей, поспешно поднялась на крыльцо и
вошла в коридор. Из
кельи Марии промелькнула еще одна черная фигура и скрылась
в глубине коридора. Это была, видимо, одна из последних любопытных.
Вот и комната княжны… Здесь, конечно, расстанется с нею Волынской, унеся с собою сладкую добычу любви? Спальня девушки — святилище для постороннего мужчины; преступник уже тот, кто
входил в нее с мыслью обольщения. Время рассуждать об этом безумцу!.. Волынской забыл все святое… он
входит за Мариорицей. Одинокая свеча нагорела; никого нет!.. Сумрак и тишина
келий!.. Бедная девушка дрожит, сама не зная отчего; она, как робкое дитя, упрашивает, умоляет его выйти.
— Эк вы, как жарите печи
в келье старцевой! Никак уж уходили его
в чаду?
Вошел я к нему, говорю — не слышит. Подошел, глядь — он не дышит. Государь как узнает — разгневается.
— А вот и моя
келья, — сказал старик, нагибаясь и
входя в маленькую комнату с низким потолком и с атмосферой, невыносимо душной от соседства с кухней.
Он жил под колокольнею
в такой маленькой
келье, что как я
вошел туда, так двоим и повернуться негде, а своды прямо на темя давят; но все тут опрятно, и даже на полутемном окне с решеткою
в разбитом варистом горшке астра цветет.
Заезжая почти каждый день
в монастырь, она надоедала Оле, жаловалась ей на свои невыносимые страдания, плакала и при этом чувствовала, что
в келью вместе с нею
входило что-то нечистое, жалкое, поношенное, а Оля машинально, тоном заученного урока говорила ей, что всё это ничего, всё пройдет и бог простит.
Брат Ираклий принял увещание с подобающим смирением и заперся у себя
в келье. Он обложился книгами и что-то такое писал. По вечерам он уходил к Половецкому, и их беседа затягивалась за полночь. Раз вечером, когда брат Ираклий только-что собрался идти
в странноприимницу, как к нему
в келью вошел брат Павлин. Он был чем-то взволновав и, осторожно оглядевшись кругом, шепотом сообщил...